Дима, где снималась картина?

— В Амстердаме, Феодосии и в Москве.

А почему ваш ученый разъезжает по Амстердаму на велосипеде, а не Мерседесе? — Потому что Амстердам и велосипед — это просто близнецы-братья, и поэтому там было очень органично на нем кататься.

Вы были там впервые?

— Нет, уже бывал раньше. Вообще, Амстердам и еще, пожалуй, Стокгольм — мои любимые города. Там дышится хорошо, так же, кстати, как и в Питере. Хотя попал туда уже в довольно зрелом возрасте, когда приехал на гастроли.

Это же совсем рядом?!

— Ну это, например, так же, как практически никто из москвичей не был в Мавзолее — всегда есть ощущение того, что еще успеешь. И я его посетил не из-за того, что я Ульянов и надо все-таки побывать, а потому что ко мне приехал друг из Польши, и я ему показывал Москву, в том числе и Мавзолей. Честно говоря, остались жуткие впечатления— очень все театрально, похоже на декорации к какому-то спектаклю.

Вернемся к фильму. Как проходили съемки?

— Картина очень сложная, поэтому съемочный период растянулся практически на год, плюс подготовительная стадия. Когда мы работали в Амстердаме, я подумал: "Господи, наконец-то мы снимаем прямо как в Европе!". Приехал на съемочную площадку, "зашел" в кадр, отработал — все четко, все объекты расписаны. Потом выяснилось, что все было так организованно потому, что принимающей стороной были голландцы. Когда мы вернулись в Москву, все стало разваливаться — начиная от сценария и заканчивая всем остальным. Но так как в проекте уже было задействовано огромное количество людей, то, естественно, все это стали вытягивать. Несколько раз менялся финал, а если я не знаю, чем все закончится, то и не знаю, как мне играть начало.

И о чем все-таки картина?

— Я хотел, чтобы получилось о нас, людях, не готовых к подвигу, но попавших в такую ситуацию, в которой приходится выживать и как-то себя проявлять, но при этом вести себя адекватно нормальному человеку. Мой герой не хочет ввязываться в подобное, это вообще не его жизнь, но все так складывается, что он попадает в эпицентр событий. При этом он совершенно не готов стрелять из автомата и прыгать с небоскребов. А что получилось в итоге, конечно, судить зрителям.

Дима, ваше детство было "пионерским", а юность пришлась уже на перестройку и другие переломные времена. Не было ли у вашего поколения ощущения какой-то растерянности?

— Была не растерянность, а ощущение, что мы выросли без времени. Меня еще успели даже принять в комсомол. А так как я Ульянов, то еще в глубоком детстве стал понимать некую свою "причастность" к дяде на октябрятском значке (хотя, конечно, никакого отношения к нему не имею). У меня вообще не было какого-то неприятия советской власти, она на меня никак не давила, впрочем, тогда она уже, по-моему, ни на кого не давила. Я стал понимать, что что-то не так, когда впервые оказался за границей. В 1988 году по обмену опытом через газету "Московский комсомолец" я поехал в Польшу. Там все развивалось быстрее, чем у нас. Поляки уже побывали в Европе и рассказывали мне столько историй и сказок о Западе — как там все хорошо и замечательно, как там вообще живут люди, что меня это слегка "растлило".

И еще был такой случай. Я часто слушал "Голос Америки" и Би-Би-Си, потому что тогда это было модно, особенно любил передачи Севы Новгородцева о рок-музыке. Однажды слушаю, объявляется некий конкурс — нужно угадать, кто поет, по первым нотам. А это был Брюс Принстон, которым я очень увлекался в то время, и называют телефон, по которому нужно позвонить, чтобы за правильный ответ тебе выслали диск и майку — в 89-м году это была просто мечта! И я уже стал буквально набирать номер, но моя мама категорически запретила мне это делать. Дело в том, что у нас в школе учился один парень, на четыре года меня старше, так вот он незадолго до этого позвонил на Би-Би-Си, ему привезли майку, диск, но из школы его исключили, и в 10-й класс он уже не пошел. Видимо, все-таки где-то в голове еще осталось — машина еще работала. А тот парень, которого зовут Эдик Ратников, сейчас, кстати, стал известным продюсером.

Ваши родители не имели никакого отношения ни к кино, ни к искусству. Вы-то как попали в актерский мир?

— Честно говоря, я всегда знал, что буду артистом. В два года я становился на кровать, пел песни и даже помню свои ощущения энергетического воздействия на зрителя.

И кто же выступал в роли зрителя?

— Родственники. Потом в детском саду воспитательница оставляла меня с 15—20 детьми из нашей группы, а сама уходила. Ребята сидели на стульчиках, а я им что-нибудь рассказывал, изображал каких-то обезьян, разыгрывал сценки, импровизировал.

А вы в Москве родились?

— Я родился на Большой Бронной, а потом центр стали расселять, и мы с родителями переехали в Орехово-Борисово. И там мне пришлось столкнуться с совершенно другой жизнью, таким жестким социумом. Чтобы уметь постоять за себя, я начал заниматься спортом — дзюдо. Не могу сказать, что мне надо было выживать, но некий момент самоутверждения был.

Вы параллельно занимались в каком-нибудь актерском кружке?

— Только в 8-м классе. К нам в школу пришел артист Володя Кравченко и организовал кружок. До этого я себя попробовал уже в школьных постановках и почувствовал, что это действительно мое. С первого раза, правда, я никуда не поступил, а потом меня взяли в школу-студию МХАТ. Но после того как я снялся в одной телевизионной передаче, меня отчислили — тогда все это было очень строго. Я перевелся на второй курс в Щукинское училище, потеряв при этом год. Кстати, очень доволен, что так случилось, потому что там царила настоящая творческая атмосфера. К тому же, очень хорошо, что окончил "Щуку", когда мне было уже 25 лет. Актер всю жизнь работает над собой, основной его инструмент — душа, тело, и чтобы понимать все это, нужно достичь уже какого-то зрелого возраста.

Вообще, актерская профессия довольно опасная штука — все время находишься на грани. Вы согласны с этим?

— Ну, не могу сказать, что на грани. Это профессия, работа, просто надо к ней правильно относиться. У нас в Щукинском училище произошел такой случай. С нами училась одна гениальная девочка, и на втором курсе, на показе она блестяще сыграла отрывок, где у нее была истерика, так вот она так вошла в роль, что потом два часа не могла успокоиться. И ее отчислили из-за профнепригодности. Так что эта профессия — для здоровых людей, и нам об этом говорят, когда мы в нее приходим, потому что в нашей работе эмоции — это главное, и нам нельзя быть психически нездоровыми людьми.

Вы здоровый человек?

— Не знаю насколько, но здоровый.

Как вы думаете, сейчас время каких героев?

— Никто не знает, какой герой сейчас нужен. Мне кажется, неверно схематически подходить к этому вопросу. Так думают продюсеры, и поэтому часто у них ничего не получается. Надо делать то, что ты чувствуешь. Не врать самому себе, не думать о том, как воспримут твои слова. Картина пишется художником не для того, чтобы кто-то на нее смотрел, а для себя, это его чувства. Он не может не писать. Если он может не писать, то он не художник. У актеров то же самое — если ты можешь не снимать кино — лучше не снимай его, если ты можешь не играть — не играй. В чем феномен театра и кино, почему люди туда ходят? Потому что они интересуются собой, а себя они могут понять только через кого-то другого. Мы ничего не понимаем в этой жизни и постоянно пытаемся разобраться, для чего существуем. Каждый раз, когда выхожу на сцену — я сейчас открою страшную тайну, — я разбираюсь с самим собой, и по большому счету меня не интересует, что думают обо мне зрители.

Кого вы хотели бы сыграть в кино?

— Я не загадываю. Гамлета, например, не хотел бы. Есть такие роли, которые хотелось бы сыграть, например, что-то такое французское, про любовь.

А вы хотели бы сняться у какого-то западного режиссера?

— В картине "Сдвиг" я работал с американскими операторами нью-йоркской школы, и мне безумно понравилось. Но вообще у меня нет мыслей искать себя где-то на Западе. Если уезжать, то надо делать это в тринадцать лет, ну в семнадцать, не позже. А когда я уже воспитан, хочу этого или нет, на русской литературе, в русской среде, общаюсь с русскими людьми, даже если я выучу язык, то все равно буду эмигрантом, зачем мне это надо? А в смысле денег, то у нас — тьфу-тьфу-тьфу! — все идет к тому, что наш уровень гонораров приближается к европейскому. Сейчас, когда я часто бываю за границей, понимаю, что мы знаем о них все, а они о нас — ничего! Мы можем сказать, что у нас в Москве — как в Нью-Йорке, и они скажут: "О'кей, не проблема!". Или скажешь, что у нас медведи ходят, а мы отстреливаемся от них, и они скажут: "О'кей, не проблема!" Им просто наплевать! Зато им не наплевать на себя, и они делают все для того, чтобы у них было хорошо, и нам, я думаю, нужно заняться тем же. Когда тебе будет хорошо, то в итоге будет хорошо и твоему соседу, и так далее.

Но у русских актеров до сих пор нет никакого профессионального союза, как на Западе, — то есть вы живете от фильма к фильму?

— Мы абсолютно "подвешены". У нас нет никакой творческой защищенности. Например, все, что сняли, потом могут вырезать, условно говоря, подрисовать рожки, озвучить и так далее. То есть мы полностью продаем себя.
А какова основная беда нашего кино сегодня?

— Мне кажется, что у нас в кино сейчас все шикарно. Самое главное, что пациент живет, а значит, он развивается, и внезапная смерть ему уже не грозит. Существуют, конечно, технические проблемы на уровне проката, но, пожалуй, это все. С нашумевшим спектаклем "Пластилин" вы объездили полмира. Интересно, как его воспринимают в разных странах?

— В западных странах нас принимали очень хорошо. Например, в Германии мы — мега-звезды! Нас узнавали на улице, просили автографы, показывали по немецкому телевидению. А вот в Югославии нас не поняли, потому что у них была война, совершенно другая жизнь, экономические проблемы. Затем мы были со спектаклем в Екатеринбурге — это как раз там, где происходят события в постановке. Мы собрали целый стадион и вдруг зрители стали уходить! Текст был до такой степени точный, что люди просто не хотели в нем себя узнавать.

Вы обычно снимаетесь в компании с очень хорошими актерами. А дружите с кем-то из них?

— Конечно! Я дружу практически со всем составом спектакля "Пластилин". Так получилось, что у нас у всех нечто глобальное началось именно с него, и это нас объединило.

Вы дружили еще с Андреем Краско?

— Да, мы с Андреем действительно дружили. Казалось бы, у нас разный возраст, но энергетически я его очень сильно чувствовал. А он говорил, что почему-то очень любит меня. И я его тоже любил, но понял это только в тот момент, когда он умер. Если человек живет так, как жил Андрей, то все равно понимаешь, что рано или поздно это плохо закончится. Он не скрывал, что был болен, что страдал алкоголизмом, и, конечно, он себя не жалел.

Меня сейчас журналисты спрашивают: "Расскажите что-нибудь об Андрее Краско, но не какие-то банальные фразы, типа "он хороший человек", а что-нибудь такое…" Я отвечаю, что по отношению к Андрею — это не банальные слова. Он был действительно очень хороший Человек — с большой буквы. Он был безумно одарен и органичен в профессии. Он был абсолютно, на 100 процентов порядочный человек…

Когда его не стало, где-то через три или четыре дня он ко мне пришел прощаться ночью. Я вдруг проснулся от того, что плачу и кричу: "Андрюха!"... Его номер я не стираю из памяти телефона.

У вас очень интенсивный рабочий график, а как вы отдыхаете, если вдруг выпадает свободное время?

— Я просто хожу, гуляю, впитываю все в себя.

А народ не пристает?

— Я же не Дима Билан. Ну, может быть, подойдет кто-то, попросит, чтобы где-то расписался, но приставать, конечно, не пристают.

Вашему сыну сейчас два года. В этом возрасте уже можно предположить, кем он будет?

— Боря очень артистичный мальчик, он иногда такие вещи выдает — я такого не делал. При этом он очень увлекается техникой — любит машинки, инструменты всякие, понимает, что и куда прикрутить. Но еще ничего не понятно.

Дима, сейчас многие актеры становятся режиссерами, вы не задумывались над этом?

— Такие мысли есть. Но это огромнейшая степень ответственности, и мне кажется, что нужно пройти определенный путь и созреть.

Беседовала Раиса Вивчаренко (Москва) Фото автора