Таким образом, на повестке дня стояла сложнейшая задача. Американскому реформатору — в отличие, скажем, от француза Тюрго — предстояло не ограничивать деятельность государства в экономике, а фактически создавать это самое государство с нуля, поскольку без правильно организованной денежной эмиссии и эффективно функционирующей налоговой системы никакое хозяйство (по крайней мере, со времен промышленной революции XVIII столетия) развиваться не может.
"Великий человек, но не великий американец". Столь парадоксальным образом охарактеризовал Гамильтона более чем через 100 лет после его смерти президент Вудро Вильсон. И вправду: Гамильтон всеми силами боролся за то, что считал важным для государства, в значительной мере пренебрегая при этом демократическими началами, столь близкими сердцу американских отцов-основателей. Армию он покинул прямо-таки курьезным образом. Как-то раз главнокомандующий ждал своего адъютанта. А тот в это время трепался с приятелем — маркизом Лафайетом. Когда Гамильтон все же добрался до кабинета Вашингтона, тот сделал ему замечание. На что сразу последовало прошение об отставке.
На "гражданке" отставник занялся юридической практикой. Но не испортил при этом отношений со своим бывшим шефом. А вот с гражданскими лицами постепенно испортил. Гамильтон предлагал ограничивать демократию всеми возможными способами. Он не был монархистом, как порой про него говорили, но с большой симпатией смотрел на британскую систему власти, где чернь не имела возможности влиять на принятие решений. Механизм высоких имущественных цензов и ступенчатость выборов президента, а также сената должны были, с его точки зрения, сконцентрировать демократическую власть в руках одной лишь ответственной части общества.
Другие отцы-основатели американского государства смотрели на демократию с гораздо большей симпатией. Поэтому они (особенно Джефферсон) по сей день являются символами этой страны, столь любящей акцентировать внимание на мифологических сюжетах своего прошлого. Из Гамильтона правильный отец-основатель не вышел. Зато вышел "отец" доллара. Это свое любимое дитя он холил, лелеял, оберегал от всяческих покушений со стороны и усиленно подкармливал ради быстрого роста.
Если быть точным, то стабильный доллар родил все же не Гамильтон, а Роберт Моррис. Инфляция в основном была приостановлена им еще до занятия Гамильтоном министерской должности. Моррис жестко сокращал общественные расходы, но имел при этом слабость энергично повышать собственные доходы. По сей причине славы великого государственного деятеля он не снискал.
Тем не менее Континентальный Конгресс в 1786 году основал новую денежную систему на базе успехов стабилизационной политики Морриса. Впрочем, эта система не могла бы стать по-настоящему прочной без тех мер, на которых настаивал Гамильтон, будучи еще простым депутатом от Нью-Йорка. И тем более без тех мер, которые он стал с 1789 года осуществлять как министр. Поэтому не случайно в 1792 году, то есть именно при Гамильтоне, был принят так называемый Coinage Act, в соответствии с которым именно доллар становился основной денежной единицей Соединенных Штатов.
Первое, на чем 35-летний министр настоял ради достижения стабильности экономики, — это чтобы весь накопленный в ходе войны государственный долг был признан и оплачивался государством с помощью стабильных, необесценивающихся денег. Отвергнуты были как вариант экспроприации ценных бумаг, накопленных спекулянтами, так и вариант оплаты государственных обязательств очередными свеженапечатанными и быстро обесценивающимися бумажками.
Источник средств для погашения долга Гамильтон видел в федеральной системе налогообложения, право на которую постепенно "выбивалось" у штатов. В основу такой системы были положены таможенные пошлины и акциз на спиртное. Последнего, казалось, свободолюбивый американский фермер никогда не перенесет. Но как только в одном из штатов возникли волнения, на их подавление была брошена мощная вооруженная сила. "Виски бойз" быстро разбежались, и над "победоносным" Гамильтоном, преувеличившим степень опасности, долго после этого посмеивались. Однако дело было сделано — американский выпивоха с тех пор постоянно отдает часть своих денег на пополнение госбюджета.
Но все же аккумулирования средств с помощью одного лишь сбора налогов было недостаточно. Второе, на чем настоял Гамильтон, — это создание Национального банка. Хотя государство тоже вкладывало в него свои средства, но все же в значительной мере он становился частным. Акционеры приобретали бумаги банка и формировали четыре пятых его правления.
Национальный банк становился главным центром для осуществления кредитных операций. В отличие от пустых бумажных денег, за которыми во время войны стояло лишь бессилие властей, этот центр осуществлял учет векселей и эмитировал банкноты в той мере, в какой они требовались для обеспечения хозяйственного оборота. Иначе говоря, усиливая государство, Гамильтон в то же время ограничивал его волюнтаризм, фактически ставя эмиссию в зависимость не от желаний депутатов и чиновников, а от активности бизнеса.
"Чубайс при президенте Соединенных Штатов". В 90-е годы ХХ века у нас в России шутили, что есть такая должность "Чубайс при президенте РФ". Мол, Анатолий Чубайс уникален, неповторим, и на любом занимаемом им посту выполняет исключительно функции Чубайса, а не министра или руководителя кремлевской администрации. С определенными оговорками можно сказать, что Гамильтон при Вашингтоне был подобным чубайсом, несмотря на формальную ограниченность своих функций одной лишь экономической сферой. Министр финансов пользовался особым доверием президента, и какое-то время это позволяло ему играть почти такую же роль, какую Уильям Питт-младший играл при короле Георге.
Одной из важнейших интриг Гамильтона стала консолидация долгов штатов в руках федерального правительства. Министр полагал, что такой подход надежно укрепит государство. Ведь все кредиторы будут теперь заинтересованы в предохранении Федерации от распада. А то не с кого будет взыскивать долги...
Гамильтон решительно взялся за дело, однако некоторые штаты, находившиеся в лучшем финансовом положении, поинтересовались у него, с какой это стати Федерация должна платить за тех, кто сам не сводит концы с концами. Но министра не интересовала справедливость экономических соображений, если речь шла об укреплении государства. Он начал торг со строптивцами и пообещал южанам построить на берегах Потомака новую столицу Федерации (так возник город Вашингтон), а пенсильванцам — держать столицу в Филадельфии до тех пор, пока будет идти строительство. Так, "продав" два раза одну и ту же столицу, министр добился своего.
Постепенно желание иметь сильное государство вытесняло в сознании Гамильтона здравый смысл. Он верил во всемогущество хозяйственного центра и стремился ресурсы, аккумулируемые с таким трудом, пустить на широкомасштабную поддержку отечественных производителей. Протекционистская программа предполагала введение поощрительных премий для лучших предпринимателей, освобождение поставщиков сырья и материалов от таможенных пошлин, запретительные тарифы для ряда иностранных товаров и т. д. Апофеозом протекционистской программы стало создание Общества содействия полезным мануфактурам. С помощью государства ему удалось собрать значительный акционерный капитал, который предполагалось пустить на развитие промышленности. Однако руководство компании ударилось в спекуляции государственными бумагами и в конце концов обанкротилось. Гамильтон же, пытаясь спасти затею и с ней свою собственную репутацию, тратил огромные деньги на поддержание падающего курса бумаг.
Однако предусмотреть все не в силах ни один, даже самый что ни на есть способный, человек. Если в долгосрочной перспективе гамильтоновский курс на промышленное развитие Америки был, естественно, правильным, то в среднесрочной перспективе он себя не оправдал.
Два с лишним десятилетия непрерывных европейских войн обеспечили Соединенным Штатам процветание на поставках продовольствия. Торговля, судостроение и сельское хозяйство давали стране доход, тогда как "игры" в промышленную политику приводили к финансовым скандалам. Твердое положение доллара и американского бизнеса в целом, возникшее благодаря политике Гамильтона, стали важнейшей основой торговых успехов страны, тогда как его стремление ускорить развитие сверхобъективных возможностей ничем хорошим не обернулось.
Как стать великой державой. Постепенно, все больше проникая в мир бесконечных интриг, Гамильтон начал терять умеренность и в вопросах международной политики. Если раньше сильное государство было для него основой экономического процветания, то со временем хозяйственные успехи и приток поступлений в казну все чаще становились лишь средством для осуществления американской внешней экспансии.
Когда его политические противники хотели вовлечь Америку в европейские конфликты на стороне революционной Франции (под тем предлогом, что Франция во время американской революции активно содействовала борьбе колоний с английскими войсками), Гамильтон настаивал на нейтралитете и подчеркивал, что слабой стране для укрепления ее сил требуется мир. Более того, он настаивал на сближении с недавним противником — Англией, поскольку конфронтация со столь сильной в экономическом отношении державой негативно сказалась бы на американских торговых успехах.
Простым людям, недавно еще стрелявшим по английским солдатам, трудно было понять необходимость внезапной дружбы с врагом. На одном из митингов толпа закидала Гамильтона камнями, даже не пожелав выслушать его. "Они хотели вышибить вам мозги, чтобы сравняться с вами", — тонко охарактеризовал положение дел один из друзей побитого, хорошо разобравшийся в том, как "благодарный" народ реагирует на советы интеллектуалов.
Гамильтон не боялся идти против толпы. Но позднее, когда международный расклад сил изменился и обрисовалась вероятность конфликта с Францией, а также с ее союзником Испанией, он вдруг превратился из "голубя" в "ястреба". Ведь теперь военный успех предоставлял возможность расширить территории за счет французских и испанских владений к югу от Соединенных Штатов.
В это время он уже не был министром. Но его влияние на политические процессы, пожалуй, даже возросло. В администрации Адамса все посты занимали сторонники Гамильтона, назначенные еще первым президентом по рекомендации бывшего главы финансового ведомства. А вскоре и сам Гамильтон получил новый ответственный пост — заместителя главнокомандующего в звании генерала-инспектора. Возглавлял армию при этом, естественно, Джордж Вашингтон.
Однако американская демократия оказалась сильнее умения генерала-инспектора выстраивать политическую интригу. Если Адамс, хоть и ненавидевший Гамильтона, вынужден был считаться с позицией Вашингтона, то в следующем президентском цикле народ отдал свои голоса за Томаса Джефферсона — человека, с которым уже невозможно было прийти к компромиссу.
Демократия часто "опускает" талантливых людей, разбирающихся в сложных вопросах лучше, чем малообразованная толпа. Но зато механизм регулярной смены политических лидеров не дает зарваться тем, кто утратил восприятие реальности. Гамильтон многими чертами характера и многими аспектами политики был чрезвычайно похож на своего младшего современника — Наполеона Бонапарта. Однако авторитарный характер власти французского генерала позволил дойти до логического конца превращению здравого смысла в авантюризм и нетерпимость. Американская же демократия "подстрелила" Гамильтона на взлете.
Без его дерзких авантюр Соединенные Штаты развивались "скучно", незаметно, долгое время дистанцируясь от кровопролитных и дорогостоящих европейских конфликтов. Развивались, ориентируясь в основном на действие принципа невидимой руки рынка. Что и позволило в конце концов Америке стать по-настоящему великой державой.
