Выставочный зал одного из самых уютных музеев столицы в этот раз своими скромными усилиями и при поддержке друзей собрал камерную экспозицию: в углу — стол, накрытый для чая, фрукты и оставленная книга Маяковского на стуле. Кажется, что хозяйка только что вышла, она читала стихи поэта-футуриста, ставшего "агитатором, горланом, главарем". Еще свежа боль от утраты. Литературный кружок русских поэтов оставался, несмотря ни на что, узок, все друг друга знали, его преждевременная смерть была у всех на устах.
Семьи писателей и музыкантов любили на лето переселяться на дачи, и наш Ирпень, некогда "санаторий" для литераторов и художников (нынче отчасти превращенный в коттеджный поселок для новых украинцев и маргиналов), был именно таким местом для отдыха. А в самом Киеве бурлила музыкальная и художественная жизнь, и все еще были полны надежд. Известно описание "переселения" в Ирпень Зинаиды Пастернак, тогда еще Нейгауз: "За две недели я собралась, и с двумя детьми, с нянькой и горшками мы тронулись в путь. Вместе с нами выехали в Ирпень Асмусы. Записаны были адреса всех дач, кроме нашей, и мы долго кружили вокруг нее на подводе. Генрих Густавович сердился. Как всегда, пришлось искать в Киеве рояль для Генриха Густавовича и перевозить его на подводе в Ирпень. ...Вечерами собирались и слушали музыку. Борис Леонидович просто обожал игру Генриха Густавовича, а Нейгауз был влюблен в его стихи и часто читал мне их вслух наизусть, пытаясь приобщить меня к ним. Однажды он выступал в Киеве, играл ми-минорный концерт Шопена для фортепиано с оркестром. Надвигалась гроза, сверкали молнии. Концерт был назначен в городском саду под открытым небом, и мы волновались, не разбежится ли публика, но дождь хлынул после его исполнения. Посвященное Нейгаузу стихотворение Бориса Леонидовича "Баллада" навеяно этим концертом"…
Несмотря на то, что пылкие чувства Бориса Леонидовича к жене человека, которым он восхищался, разрушили две семьи, они по-прежнему оставались друзьями. Рассказывают, что когда Генрих Густавович узнал, он в ярости ударил неверного друга по голове тем, что под руку попалось, а под руку ему попался толстенный клавир оперы Мейербера "Гугеноты"... Пастернак, пошатнувшись, закрыл голову руками, а насмерть перепугавшийся за поэта, которого он считал гениальным, Нейгауз в ужасе бросился к нему с криком: "Борис, прости! Я не хотел повредить твою замечательную голову!".
Борис Леонидович был гениальным поэтом, и на создание любовной лирики его вдохновляли музы — земные женщины. На сегодняшний день авторские отчисления получают три семьи (дети и внуки Пастернака от двух жен — Евгении Лурье и Зинаиды Нейгауз). Как сказал Петр Евгеньевич Пастернак (потомок по линии Лурье, единственный из внуков, родившийся при жизни деда): это небольшие суммы, но всегда есть уверенность в том, что они есть. Сам Петр Евгеньевич — художник (как он сам признался — неудачный), занимается дизайном клубов, помогает отцу в работе над изданиями мемуаристики, литературоведческих книг, а также сочинений Бориса Пастернака. По поводу судьбоносной Нобелевской премии Петр Евгеньевич сказал, что в семье все считали, что он поступил правильно. Уж слишком много неприятностей это за собой влекло. Лишь 9 декабря 1989 года в Стокгольме сыну поэта Евгению были вручены медаль лауреата и диплом, которые не смог получить его отец. Денег уже никому не дали, поскольку они сразу же растворились в фонде Нобеля. А роман все читают, восторгаются, экранизируют… Кстати, американскую экранизацию внук оценил весьма положительно и отметил, что даже несмотря на некоторые отклонения от буквального прочтения сюжета, все выдержано в истинно пастернаковском духе.